Блоги

ИСТОРИЯ МАРКИ CADILLAC. МАРКИЗ ДЕ ЛА МОТ И ФОРТ «СВЯТОЙ ТРОИЦЫ»

01.06.2020, 10:10 1491 0 Александр Пикуленко

Историки никак не решат, что же такое история. Например, выдающийся французский исследователь средневековой Франции Огюстен Тьерри полагал, что «легенда есть живая традиция, и в трех случаях из четырех она вернее того, что принято называть Историей». Бесспорно, что историю творят личности. Но может ли яркая историческая личность повлиять на события современности?

Каждый современный «Cadillac» украшен старинным родовым гербом. Хотя вряд ли владельцы «кадиллаков», среди коих немало людей разносторонних и одаренных, смогут уверенно ответить, почему в качестве эмблемы выбран именно герб. И тем более, кто объяснит, что силуэты уток в первом и четвертом полях герба свидетельствуют о добродетелях и достоинствах обладателя? Редкий зануда добавил бы еще, что три утки на поле герба олицетворяют Святую Троицу.

И утки, и герб, и название возникли не случайно. Их появлению предшествовала последовательность событий, случившихся задолго до изобретения первого автомобиля. Слушателю судить, в какой мере эти события повлияли на успех марки «Cadillac».

Причем поведем мы наш рассказ вовсе не из американского города Детройта, где столетие назад возникла автомобильная марка «Cadillac», а из крошечного, едва различимого на карте Франции местечка Сэн-Николя де ля Грэв. Это на юге Франции, между Бордо и Тулузой. В этих краях разговаривают на малопонятных парижанину диалектах, называемых «лангедоком», или окситанскими языками.

В Сэн-Николя де ла Грэв всякий укажет дорогу к двухэтажному домику, где пятого марта тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года у Жана и Жанны Ламэ появился на свет младенец Антуан, которому суждено было придать аристократический блеск всей нашей, казалось бы, насквозь пропахшей бензином и маслом, истории.

Размеры родового гнезда не идут ни в какое сравнение с длиной титула, сопровождавшего молодого человека зрелую часть его жизни. Сир Антуан Ламэ маркиз де Лямот Кадийяк. Тут и предоставляется возможность судить, где заканчивается история и начинается легенда. Бытует мнение, что сей витиеватый титул если и не присвоен, то выдуман. Существовал вполне исторический персонаж, – Сильвестр д’Эспарбес де Люссан де Гут, барон Лямот-Бардигу, хозяин Кадияка, Лонэ и Ля Мотэ.

Похоже звучит? Там – Кадияк, здесь – Кадияк. И все же – ЛоНэ, а не Ламэ, и Ля МоТЭ, а не Лямот. И все это, – и Кадияк, и Лонэ, и ля Мотэ – деревушки по соседству с Сэн-Николя де ла Грэв.

Впрочем, выдумки, если и имели место, простились основателю Детройта, губернатору Миссисипи и Луизианы – простертой длани короля-Солнце в новых землях. Конец кривотолкам положило вручение отважному шевалье военного ордена Святого Луи.

Нужен ли более точный портрет нашему герою? На беду, портрета как такового время до нас не донесло – одни лишь легкие штрихи…

Туманным утром 24 июля тысяча семисот первого года со стороны озер, известных теперь как Великие озера, показались силуэты лодок. На носу первой возвышался пусть и постаревший, но знакомый нам силуэт, бравый «капитэн де марин» – по-современному, капитан морской пехоты шевалье Кадийяк. А с ним – пятьдесят стрелков. Настоящая десантно-штурмовая группа! И вдобавок – полсотни миссионеров и добрая сотня сочувствующих индейцев-гуронов.

На месте высадки был тотчас создан плацдарм – заложен форт Понтшартрэн дю детруа. Шевалье Кадийяк назвал его так в честь морского министра короля Людовика Четырнадцатого, графа Луи-Филиппа Поншартрэна.

«Погода держалась умеренная. К ночи заметно посвежело, и воздух наполнился легким бризом. Небеса казались совершенно безмятежными, и повсюду распространялось приятное свежее дуновение», - оставил воспоминания о том дне шевалье Кадийяк.

Форт «дю детруа» – то есть, на протоке, она соединяла озера Эри и Гурон – будет разрастаться, отражать набеги индейских племен, гореть дотла и снова отстраиваться, пока не превратится в город Детройт.

Оказавшись благодаря любезности маркиза де ля Мотта в Детройте и пролистнув вперед двести лет, мы обнаружим этот город уже в расцвете индустриального могущества. Ему впору примерять на себя регалии автомобильной столицы мира.

Понаблюдаем за двумя почтенного вида горожанами. Вот они, тихонько что-то обсуждают у евангелистской церкви, прихожанами которой, по всей видимости, являются. Безусловно, их трудно отнести к простой пастве. Каждый дюйм сукна, пошедшего на их добротно пошитые сюртуки, свидетельствовал о том, что в обществе эти господа достигли определенных высот.

Высокомерному безмолвию сукна вторили те поклоны и приветственные жесты, коими остальные прихожане одаривали почтенную парочку.

Более точного портрета одного из господ и не потребуется. Достаточно сказать, что его звали Уильям Мёрфи. Второй, напротив, заслуживает самого пристального описания. Невысокого роста, в годах (если не сказать – в летах), с бородкой клинышком и усами, совершенно закрывающими собой рот – совершенно седыми, по белизне своей способными посоперничать с накрахмаленной сорочкой. Такой вот господин.

Его имя – Генри Мартин Лиланд – именно в этот момент входит в историю автомобилестроения и в историю Америки. Мультимиллионер Мёрфи спрашивает у него, известного на весь Детройт знатока механизмов, совета. Дело в том, что Мёрфи и ряд крупных детройтских толстосумов, разбогатевших на торговле лесом и недвижимостью, вложили капитал в новомодное дело – автомобилестроение. Однако едва их «Детройтская автомобильная компания» обрела очертания, как главный конструктор – его, между прочим, звали Генри Форд – проявил себя своенравным и несговорчивым парнем. И как тут быть? Закрыть дело?

ДРУГИЕ ЛАЙФХАКИ:

Комментарии (0)